Обстановка ему чрезвычайно не понравилась. В салоне не горело ни одной лампы, но в свете пролетавших мимо фонарей Хрустофоров успел заметить и ободранную краску, и заделанные жестью двери, и облезлую табличку с чудом уцелевшими надписями "Водитель имеет право..." и "Пассажир обязан...". Но что уж совсем не понравилось Фёдору Петровичу, так это наличие в троллейбусе ещё одного, совершенно пьяного пассажира, храпевшего на сиденье напротив. Более того, он тут же с неудовольствием узнал в попутчике слесаря Пашу, всего лишь вчера менявшего Хрустофорову чешский унитаз на финский. Ещё раз помянув про себя недобрым словом выскочку-патлатого и закапризничавшую "Волгу", Фёдор Петрович отвернулся к окну. Новый микрорайон! Не приходилось Хрустофорову в столь поздний час колесить по его широким улицам, обрамлённым бетонными близнецами-девятиэтажками. Да и обзор из троллейбусного окна пошире, чем из приземистой "двадцатьчетвёрки". Но смотреть, собственно говоря, было не на что. Не подпрыгивают от мороза заиндевевшие граждане на остановках. Не исходят паром длинные очереди в редкие магазины. Проехали недостроенную баню, потом сданный в прошлом году, но ещё не работающий кинотеатр - привычная картина. А вот и новый универмаг отражает уличные фонари зеркальными витражами. Возле световой рекламы "У НАС, В ТОРГОВОЙ ФИРМЕ "УЮТ", ИМЕЕТСЯ В ПРОДАЖЕ МНОГО ИГРУШЕК" троллейбус дёрнулся, что-то сверху загремело, мелькнула тонкая длинная тень, зазвенело стекло. "Штанга соскочила, - догадался Фёдор Петрович, - начнётся канитель..." Дверь водительской кабины жалобно заскрипела, появилась тёмная фигура в прорезиненных рукавицах. Под богатырским тулупом что-то глухо постукивало. Фигура соскочила из передней двери в сугроб. Снова замелькала длинная тень, витрина напротив отбрасывала белые вспышки искр. Слесарь Паша пробормотал что-то неясное, грозное, качнулся и с трудом отомкнул слипающиеся веки. Не пейте, граждане, не пейте никогда! Не то померещится вам на дурную голову такое...