- Толкаешься? - риторически вопросил обладатель тулупа. - Воздействуешь, значит, личным примером на культуру водителя? Ну, так я тебе покажу, как толкаются! И что такое общественный транспорт - тоже... С этими словами водитель сунул в зияющий провал рта два жёлтых пальца и издал протяжный, совершенно бескультурный свист. Звук этот был ужасен... Троллейбус дёрнулся, будто его пришпорили, и сам собой покатился под уклон. Со звоном посыпались на обледенелый тротуар обломки зазывной рекламы, а то, что осталось, выглядело настолько непотребно, что Фёдор Петрович испуганно прикрыл глаза рукой. Паша очнулся, звонким стадионным голосом крикнул: "На мыло!" - после чего вновь уснул. Водитель меж тем кинулся в кабину и врезал по тормозам так, что Хрустофоров влип в ржавую стойку и обмер. С шипением раздвинулись двери, и в проём, пыхтя и колыхаясь, полезла Толпа. Ахнув, Хрустофоров метнулся было к спасительному сиденью, но не успел. Толпа ворвалась в салон, как океанская волна в пробоину от пиратского снаряда. Могучий поток тащил Фёдора Петровича, не давая ему вцепиться в безнадёжно далёкие поручни. Хрустофорова мяли, давили, толкали локтями, коленями и прочими жёсткими от мороза частями тела. Хрустофорова вертели во все стороны, ушибали о невесть откуда взявшиеся выступы, пачкали сметаной, наступали на ноги, ругали на все голоса за неповоротливость и требовали передавать на талоны. Беспомощного и оглушённого, Фёдора Петровича донесло до заднего окна и вдавило лицом в треснувшее стекло. - Двери закрываются! - орал над головами разыгравшийся динамик. - Проезд с билетом - четыре копейки, без билета - один рубль! - Затем он безо всякого перехода запел: - Не расстанусь с комсомолом, буду вечно молодым! Троллейбус тронулся. Задыхаясь, Фёдор Петрович сделал попытку высвободиться, которая, впрочем, была мгновенно пресечена. Сзади слышался бодрый голос Паши, объяснявшего кому-то, что сейчас только на вокзале и достанешь. Справа целовалась парочка, прижатая друг к другу сверх всяких приличий.